Последняя Золушка  - Наталья Костина

Это только кажется, что дети ничего не понимают. А также не знают и, главное, не помнят. Поэтому при трехлетнем или даже четырехлетнем ребенке можно делать все. Все! Пить и орать матом. Бить по лицу женщину, с которой только что совокуплялся, — но про это я еще действительно не знаю. Не понимаю. Думаю, они просто так играют: мама и дяди. У взрослых другие игры, не такие, как у меня. И их игры мне не очень-то интересны. Потому что они без игрушек. И дяди очень часто кричат, и рычат, как звери в телевизоре, который у нас раньше был, и даже стонут, как будто им больно и плохо. Тогда я совсем отворачиваюсь или даже ухожу на кухню, куда мама мне ходить не разрешает, потому что там вода, газ и спички. И мама тоже кричит. Но не часто. Почти все время она просто молчит. Это я понимаю, потому что сама тоже часто молчу. Зачем говорить? Мы и так все понимаем — я и мои игрушки. Кукла, которую мама зовет Красная Шапочка. Потому что, когда мама мне ее принесла, на ней действительно была красная шапочка. Только она сразу потерялась. Можно было дать кукле и другое имя — шапки-то все равно больше нет и она не обидится. Например, сказать, что теперь это кукла Света. Или Кира — красивое имя, я бы хотела, чтобы меня так звали… но Красная Шапочка мне тоже нравится. Это из сказки, где девочка носила пирожки. А бабушка зачем-то открыла дверь волку. И он все съел. И бабушку. И куклу, которая Красная Шапочка… и пироги, наверное, тоже съел. Волки всегда голодные. Я знаю, что такое быть голодной. Я очень часто хочу есть — особенно когда у нас ничего нет. Мама ест мало. Она очень худая. Я тоже худая, но я ем хорошо. Мама всегда говорит: «Куда в тебя столько лезет? И куда потом девается?» И смеется. Я люблю, когда она смеется! Только сегодня она смеяться не будет, это я уже знаю.

Сегодня мама и я еще ничего не ели. Потому что пришел злой дядя. Он злой, как тот самый волк. И такой же страшный. Я его боюсь. Сначала он стал играть с мамой, а потом начал на нее кричать. Потом ударил, и она упала. А он стал бить ее ногами. Мама уже не кричала — она умная, она знает, что при этом, который злой, кричать не надо, потому что, если кричать, он будет очень сердиться и бить еще. А если молчать, он успокоится и уйдет. А мама поднимется и купит нам еды.

Но сегодня мама не кричит и не поднимается, а злой дядька все бьет и бьет ее! Тогда я сама начинаю кричать. Он сразу поворачивается и толкает меня своей огромной ладонью, пихая в угол:

— Замолчи и сиди там!

— Мама! Мамочка!..

— Слышишь, там сиди, потаскухино отродье!

Я ударяюсь спиной о стену, но не падаю, а съезжаю вниз, на матрас. Я ударилась спиной и головой, но мне почти не больно, потому что на мне толстая кофта, а сверху — куртка. И шапка. Красная, почти такая же, какая была у куклы. Мама меня одела, потому что у нас холодно. Особенно на полу, где мы спим и я играю. В матрасе — вата комками. В некоторых местах ваты нет — там пусто и зябко, потому что пол ужасно холодный. Мама говорит, это потому что под нами подвал, где совсем уж мороз, а в подвале — крысы. Я никогда не видела крыс, но я их боюсь. Наверное, они как маленькие волки — злые и очень голодные, с острыми-преострыми зубами. Поэтому я всегда стараюсь сесть там, где ваты больше, — подальше от крыс, будто вата может от них защитить. Однако сегодня я сижу там, где упала и где ваты нет, почти на полу. Я уже не кричу. Потому что тот, кто все еще бьет мою маму, очень страшный, еще страшнее крыс! Я хочу, чтобы он ушел! Я хочу, чтобы мама встала!

— Сука грёбаная! Денег ей еще дай! Х… тебе, а не деньги! Еще и отрабатывать будешь, что должна!..

Я не хочу всего этого видеть и отворачиваюсь к стене. Я всегда так делаю, когда дяди кричат. Они не все кричат и дерутся, есть и хорошие. Они тихие, такие, как мама. Иногда они мне тоже что-нибудь приносят. Почему мама пускает к нам этого?!